Tags: новая этика

Последний герой

Было такое телешоу. Основная задача - победить любой ценой, подлость, коварство...всё приветствуется, если ведёт к победе. Единственная группа, которая не пошла на поводу у организаторов, устойчиво решала эту этическую проблему при помощи случайного выбора, т.е. они единственные за все сезоны, кто поступил по человечески. Но речь не об этом, а о роли примера и лидерства. Наверняка и среди них бы нашлось много людей, которые поступили бы иначе не сложись сразу костяк коллектива в виде Демидова, Преснякова и Лыкова.
Иногда, для того, чтобы понять что хорошо а что дурно людям не хватает просто примера в среде общения. И каждый из нас в той или иной степени является примером для окружающих. Об этом нужно помнить.

Ну вот

я всегда говорил, что в любом дебилизме можно найти крохи мудрости
"Мы благодарим горе за то что оно учит нас жалости, мы благодарим боль за то что она учит нас храбрости, мы благодарим тайну за то что она остаётся тайной"

Вопрос

Что внутренне позволяет вам быть достойным жить среди людей?
У меня это паритет, я думаю что мои хорошие качества чуть больше чем плохие (?). Это мне позволяет думать, что мне не нужно стремиться к изоляции.

Два вектора

Есть две очень сильные темы:

1. Стремление к жизни (созиданию)
2. Стремление к саморазрушению (я тут не суицид банальный имею в виду, а концепцию).

Я думаю над этим.

Что подталкивает к одному? Что к другому?
Что позволяет остановиться? Как и за что уцепиться одному или другому? Ведь стремление к жизни в крайних формах так же безобразно как стремление к саморазрушению.

Я буду думать.

Вспомнил "Завтрак для чемпионов"

Освежил слегка.

"
И еще Рабо Карабекьян попросил Бонни объяснить ему, что это за девочка нарисована на обложке программы фестиваля искусств. Это была единственная мировая знаменитость во всем Мидлэнд-Сити – Мэри-Элис Миллер, чемпионка мира среди женщин по плаванию брассом на двести метров. Ей всего пятнадцать лет, объяснила Бонни.
...
Тут Бонни рассказала Беатрисе и Карабекьяну, что отец Мэри-Элис, один из инспекторов в Шепердстауне, стал учить Мэри-Элис плавать, когда ей было всего восемь месяцев, и что он заставлял ее плавать не меньше четырех часов с того дня, как ей исполнилось три года.
Рабо Карабекьян подумал и вдруг сказал нарочито громким голосом, чтобы все его слышали:
– Что же это за человек, который собственную дочку превращает в подвесной мотор?

Вот тут и наступает психологическая развязка этой книги, потому что именно на этом этапе я – автор романа – внезапно перерождаюсь под влиянием всего написанного мной самим до сих пор. Я и отправился в Мидлэнд-Сити затем, чтобы родиться вновь. И устами Рабо Карабекьяна, сказавшего: «Что ж это за человек, который собственную дочку превращает в подвесной мотор?» – Хаос возвестил о рождении моего нового «я».
Эта случайная фраза возымела такие потрясающие последствия, потому что психологически атмосфера коктейль-бара находилась в том состоянии, которое я бы хотел назвать «предземлетрясением». Мощные силы залегали в наших душах, но ничего сделать не могли, так как прекрасно уравновешивали друг друга.
И вдруг оторвалась какая-то песчинка. Одна сила внезапно преодолела другую, и душевные континенты внезапно вспучились и заколебались.
Одной из постоянно действующих сил, безусловно, была жажда наживы – этим были заражены многие посетители коктейль-бара. Они знали, сколько было уплачено Рабо Карабекьяну за его картину, и тоже хотели бы получить пятьдесят тысяч долларов. Сколько удовольствий они могли бы доставить себе за пятьдесят тысяч – по крайней мере, так они думали. Но вместо этого им приходилось тяжелым трудом зарабатывать какие-то жалкие доллары. Это было несправедливо.
Другой силой, жившей в этих людях, был страх, что их образ жизни может кому-то показаться смешным, что весь их город нелеп и смешон. А теперь случилось самое скверное: Мэри-Элис Миллер – единственное существо в их городе, которое они считали не подвластным ничьим насмешкам, вдруг была осмеяна каким-то чужаком.
Надо также учесть и мое состояние «предземлетрясения», так как родился-то заново именно я. Насколько мне известно, больше никто в коктейль-баре заново не родился. Все остальные просто переосмыслили свое отношение к ценностям современного искусства.
Что же касается меня, то я когда-то пришел к заключению, что ничего святого ни во мне, ни в других человеческих существах нет, что все мы просто машины, обреченные сталкиваться, сталкиваться и сталкиваться без конца. И, за неимением лучших занятий, мы полюбили эти столкновения. Иногда я писал о всяких столкновениях хорошо, и это означало, что я был исправной пишущей машиной. А иногда я писал плохо – значит, я был неисправной пишущей машиной. И было во мне не больше святого, чем в «понтиаке», мышеловке или токарном станке.
Я не ожидал, что меня спасет Рабо Карабекьян. Я его создал, и я сам считал его тщеславным, слабым и пустым человеком и совсем не художником. Но именно он, Рабо Карабекьян, сделал из меня того безмятежного землянина, каким я стал.
Слушайте!
– Что это за человек, который из собственной дочки сделал подвесной мотор? – сказал он Бонни Мак-Магон.
И Бонни Мак-Магон взорвалась. Она впервые так взорвалась – с тех пор как пришла работать в коктейль-бар. Голос у нее стал неприятный, точно скрежет пилы по жестяному листу. И ужасно громкий.
– Ах, так? – сказала она. – Ах, так?
Все застыли. Кролик Гувер перестал играть. Люди не хотели упустить ни одного слова.
– Значит, вы плохого мнения о Мэри-Элис Миллер? – сказала Бонни. – А вот мы плохого мнения о вашей картине. Пятилетние дети и то лучше рисуют – сама видела.
Карабекьян соскользнул с табурета и встал лицом к лицу со всеми своими врагами. Он меня даже удивил. Я ожидал, что он отступит с позором, что его осыплют градом оливок, вишневых косточек и лимонных корок. Но он величественно стоял перед всеми.
– Послушайте, – спокойно заговорил он, – я прочитал все статьи против моей картины в вашей отличнейшей газете. Я прочитал и каждое слово в тех ругательных письмах, которые вы так любезно пересылали мне в Нью-Йорк.
Все немного растерялись.
– Картина не существовала, пока я ее не создал, – продолжал Карабекьян. – Теперь, когда она существует, для меня было бы большим счастьем видеть, как ее без конца копируют и необычайно улучшают все пятилетние ребятишки вашего города. Как я был бы рад, если бы ваши дети весело, играючи, нашли то, что я мучительно искал много-много лет.
И вот сейчас даю вам честное слово, – продолжал он, – что картина, купленная вашим городом, показывает самое главное в жизни – и тут ничего не упущено. Это – образ сознания каждого животного. Это – нематериальная сущность всякого живого существа, его «я», к которому стекаются все познания извне. Это – живая сердцевина в любом из нас: и в мыши, и в олене, и в официантке из коктейль-бара. И какие бы нелепейшие происшествия с нами ни случались, эта сердцевина неколебима и чиста. Потому и образ святого Антония в его одиночестве – это прямой, неколебимый луч света. Будь подле него таракан или официантка из коктейль-бара, на картине было бы два световых луча. Наше сознание – это именно то живое, а быть может, и священное, что есть в каждом из нас. Все остальное в нас – мертвая механика.
...
В сердцевине каждого, кто читает эту книгу, – тот же неколебимый луч света.
Только что прозвенел звонок в моей нью-йоркской квартире. И я знаю, что будет стоять на пороге, когда открою двери: неколебимый луч света.
Господи, благослови Рабо Карабекьяна!

"

Внутренний и внешний запросы

Бывает так, человек очень требователен к себе, занимается спортом, держит в строгости ход мысли и слова, тактичен, не перебарщивает ни в чём и.т.д. А в быту с людьми это милейший человек, заботливый, всё прощающий, мягкий, вежливый.

Не обманывайтесь. Внутренний и внешний запросы всегда равны. Человек, требующий от себя многого, так же много внутренне требует от окружающего мира по отношению к нему.

У Курта Воннегута проскочило на эту тему "Бойся человека, который всю жизнь ревностно чему-то учился. Он будет смертельно ненавидеть того, кто так же ничего не понимает в жизни, но не приложил к этому ни капли труда."

К посту о праве хранить молчание

К этому

http://till-j.livejournal.com/83857.html

Вот хотел же там ещё обобщить, но отвлекают вечно, теряешь строй мысли.

Вообще все права на недеяния (допустимые законом), превалируют над правами на действия.

В качестве примера опять голливудизированный арест. Задержанному сначала говорят о его праве на недеяние и только во-вторых о правах на действия.

Вы никогда не задумывались, а почему так? Может быть я ошибаюсь и активное начало в какой-то ситуации имеет больше прав. Случаи запрещённые законом (вроде неоказания помощи) не рассматриваются, здесь речь о внутренней этике и допустимости требования чего-либо.

Выношу в отдельный пост

Потому что многие френды не поймут.
Наверное нужно просто хорошо знать Ницше.

"Восстание - доблесть раба
доблесть воина - повиновение"

Это не значит, что воин тупо обязан подчиняться как баран, просто он при любой системе может продвинуть свою линию (СССР США) не важно. Он будет гнуть своё. Раб может изменить своё положение в обществе только с помощью восстания.

Плохо я Библию читал

Мы никому ни в чем не полагаем претыкания, чтобы не было порицаемо служение, но во всем являем себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви, в слове истины, в силе Божией, с оружием правды в правой и левой руке, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах: нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем..
(2Кор.6:3-10)